суббота, 25 января 2014 г.

"И врата адовы не одолеют ее"

Михаил Рогожников - «Эксперт» №1-2 (881) 



ФОТО: АЛЕКСЕЙ АНДРЕЕВ
«И врата ада не одолеют ее» (Мф. 16:18)

Пожалуй, этими евангельскими словами полнее всего характеризуется история Русской Церкви в XX веке
 «К началу ХХ века Россия обладала тремя национальными институтами: монархией, Православной Церковью и армией», — начинает свои «Очерки по истории России. ХХ век» Борис Алексеевич Филиппов. И добавляет, что ослабление взаимосвязи между ними способствовало разрушению империи.
Это разрушение было трагичным, но еще трагичнее оказалась судьба Церкви. Расстрелы ее служителей начались почти сразу после революции, носили массовый характер в 1930-е годы, и даже в 1941 году было казнено 1900, а в 1943-м — 500 человек из духовенства. С сентября 1943 года, как известно, курс на уничтожение Церкви отменяется. Но и при этом в 1944–1946 годах она теряет расстрелянными по 100 человек ежегодно.

РЕКЛАМА
«Очерки» представляют собой в основном рассказ об истории Православной церкви, но с упоминанием и других вероисповеданий, об отношениях Церкви и государства с дореволюционного периода до начала 1990-х и отчасти об отношениях общества и государства, завершаясь анализом горбачевской перестройки. Материал на церковную тему с такой полнотой и систематичностью представлен впервые. Книга выдержала уже два издания. По статусу и характеру «Очерки» — это учебное пособие. Приводятся большие и очень ценные первоисточники: например, речь. П. А. Столыпина в Думе по вопросу вероисповедного законодательства, воззвания и проповеди церковных иерархов, показывающие их реакцию на Февральскую революцию, которую Церковь безоговорочно приняла; документы исторического Поместного собора Православной Российской Церкви 1917–1918 годов, на котором после двухсот лет синодального периода было восстановлено патриаршество; резко антицерковные документы большевиков, а затем — записки сталинского «обер-прокурора» Карпова (которому, впрочем, было указано обер-прокурором не быть), генерала НКВД, бывшего гонителя Церкви, ставшего затем ее в определенной степени защитником.
В этой книге мы не найдем великих строек коммунизма, хотя найдем, конечно, победу в войне, где Церковь изначально заняла позицию в защиту своего народа и своей земли — сразу, в те дни, когда и Сталин еще не подавал голоса (его первое выступление по радио после 22 июня состоялось 3 июля 1941 года). Но главное, что мы здесь найдем, — это во всем его скромном величии русский характер, который в своей основе в минувший век не согнулся ни в ту — рабскую, продеспотическую, ни в другую — отчаянно-всеотрицающую сторону, оставаясь собой в своем достоинстве.
Сопротивление
Основным в этом отношении является стоящий несколько особняком «Очерк четвертый», написанный на важную для автора тему сопротивления общества сталинскому режиму. Его мысль в том, что, несмотря на «беспрецедентный по жестокости» и поражающий масштабами террор, состоявший в «планомерном уничтожении неорганизованных миллионов граждан», общество и личность не были подавлены окончательно: «моральное сопротивление было самой масштабной формой неприятия советской власти». А также: «Христианство изначально ограничивает лояльность по отношению к любой власти требованием “почитать Бога больше, чем людей” (ап. Петр)». И верные этому принципу сотни тысяч верующих в условиях террора защищали свои церкви, прятали священнослужителей, создавали подпольные общины, сопровождали своих духовных отцов в ссылки, налаживали с ними связь, находили средства поддерживать их. Верующие мужественно вели себя в тюрьмах и лагерях. В свою очередь, такое поведение вызывало новые волны адресного террора, в 1937–1938 годах в лагерях были расстреляны многие священники и епископы, которые до того долгие годы провели в тюрьмах и ссылках.
В этой же главе обсуждается общий вопрос о характере отношения внутренне свободного человека к деспотически устроенной власти. И вот что говорит автор: «Анализируя примеры морального сопротивления, мы сталкиваемся с проблемой сознательного разделения и противопоставления режима — стране (родине)». «Умирать, так умирать с тобой, и с тобой, как Лазарь, встать из гроба», — цитируют «Очерки» стихотворный ответ Максимилиана Волошина на предложение эмигрировать. Здесь же и совет о. Павла Флоренского, великого богослова и ученого, своим духовным детям: «Кто чувствует силы, кто выдержит, пусть остается, а кто в этом не уверен, может уезжать». А выдержать было очень и очень нелегко.
Сопротивление, как отмечает автор, было и внутри самой коммунистической партии, причем как среди «старых большевиков», так и «в молодежной, близкой к властям среде». Что касается известной истории с репрессированными маршалами, то, по словам Б. А. Филиппова, «до сих пор нет ответа на вопрос, существовало ли реальное сопротивление Сталину в руководстве Красной Армии (и в частности, имело ли под собой основание “дело Тухачевского”?)».
«Все годы советской власти до начала Отечественной войны не прекращалось сопротивление сталинскому режиму», — проговаривает автор важную для себя мысль, оппонируя иным, более распространенным оценкам этого периода как времени покорности, закрепившимся после XX съезда и дожившим до сегодняшнего дня. Из других источников, кстати, мы видим, что даже успешное участие в развитии советской промышленности и науки не отменяло у людей вопросов и о характере власти, и о собственной как можно более достойной линии поведения. Вообще, возможность личной моральной оценки чего бы то ни было, в том числе правительства, была именно той способностью личности, с которой так боролась советская власть, у которой, особенно поначалу, была доктрина радикальной трансформации личности человека («массовой переделки людей», по Н. Бухарину).
Разрушение общественных связей
В этом контексте «Очерки» предпринимают небольшой, но привлекающий внимание обзор связи между отношением к Церкви большевиков и «антиклерикальной традицией европейской буржуазии», включавшей в себя использование насилия. «Главными идеями, воспринятыми большевиками на Западе, были построение “нового общества” и создание “нового человека”», — пишет автор, указывая на роль Французской революции в формировании большевистского мировоззрения. При этом коммунистическая личность, о чем мы теперь знаем из истории попыток «переделки», виделась идеологам коммунизма как якобы социальная, коллективная, но в действительности — как лишенная подлинно социальных (групповых) связей, подчинившая их силе вышестоящего авторитета. «Именно на разрушение общественных связей и был направлен террор. И именно крепкие социальные связи помогали людям оказывать Сопротивление», — заключает автор.
Конечно же, нигде такие связи не были так крепки, будучи и институциализированы, и освящены канонически, как в Церкви, где есть обязанности друг перед другом епископа, священника и паствы. Вот одно из объяснений упорства, с которым коммунистическая партия боролась с Церковью наряду с принципиальным расхождением в вопросах мировоззрения 
(Б. А. Филиппов показывает, что доктринальный идеологический фактор имел определяющее значение в политике по отношению к Церкви вплоть до конца 1980-х).

Патриарх Тихон оказался сильнее всех своих могучих гонителей
При обсуждении темы Церкви в России после революции неизбежно внимание к теме отношения к советской власти св. Тихона (Беллавина) и местоблюстителя патриаршего престола митрополита Сергия (Страгородского). Б. А. Филиппов подробно описывает действия патриарха Московского и всея России (именно так формулировался титул) Тихона в тот относительно недолгий, но определяющий период, когда ему пришлось стоять во главе Православной Российской Церкви. Избранный на ее Поместном соборе 18 ноября 1917 года, патриарх Тихон 19 января 1918 года в знаменитом послании «анафематствовал “творящих беззаконие и гонителей Церкви и веры Православной”». При этом он же «категорически отказался послать даже тайное благословение белым армиям, поскольку Церковь не может благословлять братоубийственную войну. Но он направил благословение находящимся под арестом бывшему государю и его семье. Не побоялся патриарх Тихон публично осудить расстрел царской семьи: “Совершилось ужасное дело… Наша христианская совесть, руководствуясь словом Божьим, не может согласиться с этим… Пусть за это называют нас контрреволюционерами, пусть нас расстреливают”».
Все дальнейшие события, их разнообразные оценки и трактовки можно было бы подытожить приводимой в «Очерках» цитатой из доклада секретаря Антирелигиозной комиссии Тучкова, прочитанного после кончины Патриарха: «В настоящее время тихоновская церковь, в значительной степени улаживавшая последствия столкновения с государством в 22 г., приобрела вновь вид идеологического и организационного целого. Иерархический аппарат значительно возстановлен… В настоящее время тихоновщина наиболее сильная и многочисленная из оставшихся в СССР антисоветских группировок». Как отмечает Б. А. Филиппов, «это было признание неудачи» попыток расколоть и уничтожить Церковь, а именно такую задачу ставили власти.
Сергий и Сталин
Деятельность митрополита Сергия, чья «Декларация» о лояльности Церкви советской власти вызывала и будет вызывать острые споры, автор характеризует следующим образом: «Являясь формально всего лишь “местоблюстителем местоблюстителя”, Сергий попытался решить две неотложные задачи: достичь легализации Церкви и избранием Патриарха сохранить ее от дальнейшего распада… Сегодня из рассекреченных документов известно, что каждое свое публичное выступление (декларация, интервью) митрополит Сергий сопровождал направляемым в адрес представителей власти <…> перечнем проблем, разрешение которых было необходимо для нормального функционирования Церкви. Эти “обращения во власть” частично опубликованы. Они свидетельствуют о том, что митрополит Сергий выступал в них не как послушный исполнитель поручений ОГПУ, а как церковный руководитель, который пытается заключить с властью приемлемый для обеих сторон компромисс. Сегодня мы знаем о той дорогой цене, которую заплатил митрополит за попытки договориться с властью».
Да, это известно. Последовало десятилетие с лишним страшных, чудовищных гонений. «Согласно подсчетам игумена Дамаскина (Орловского), — сообщают “Очерки”, — к началу войны из 25 тыс. церквей (1935) в СССР осталось 1277 действующих». При этом за двадцать лет до того, по приводимым в книге данным, Православная Российская Церковь включала около 70 тыс. церквей и часовен. Численность духовенства не превышала в канун войны 5% от уровня конца 1920-х годов, и без того изрядно уменьшившегося по отношению к 1917 году. В антицерковной политике были, тем не менее, колебания, которые «Очерки» фиксируют и объясняют. И все же размах гонений заставлял вспомнить совсем уж древние времена: «Как пишет Д. В. Поспеловский, “сам Сергий-старший (младшим был митрополит Литовский) предполагал, что Церковь русская доживает последние дни и исчезнет, как карфагенская. По-видимому, к тому времени он разуверился в том пути компромиссов с воинствующим безбожием, на который он встал в 1927 году”».
Но 22 июня 1941 года митрополит Сергий собственноручно печатает на машинке «Послание к пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви». Кажется, что в этом документе невольно отразились переживания и думы иерарха не только по поводу факта нападения фашистской Германии на СССР, но написано оно именно об этом и призывает к борьбе с врагом: «Наши предки не падали духом и при худшем положении, потому что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге перед родиной и верой, и выходили победителями. Не посрамим же их славного имени и мы — православные, родные им и по плоти, и по вере».
«С началом войны Сталин столкнулся с необходимостью изменения негативного имиджа советской власти у населения стран — потенциальных союзников по антигитлеровской коалиции, прежде всего США. Самым поразительным для советского руководства оказался тот факт, что для изменения имиджа от него требовалось изменить антицерковную и антирелигиозную политику», — пишет автор. На изменение политики в отношении Церкви подействовало также то, что, как указывал М. И. Калинин, «не следует возбуждать недовольство верующих теперь, когда требуется единство всего народа для победы над фашизмом», и то, что немцы позволяли открывать храмы на оккупированной ими территории.
Каково же было положение там верующих? Комментируя эту ситуацию, Б. А. Филиппов пишет: «Соглашаясь с открытием православных церквей, руководители вермахта и гестапо одновременно подчеркивали нежелательность “восстановления сильных местных церковных организаций” и восстановления церковной иерархии». Подчеркивалась «желательность для оккупационных властей распространения различных религиозных сект». В то же время, отмечает автор, «особая предосторожность рекомендовалась в отношении Русской Православной Церкви как носительницы враждебной Германии русской национальной идеи».
«Документы говорят об активном сотрудничестве части священнослужителей с партизанами, о помощи, которую они оказывали вышедшим из плена и окружения и бежавшим из плена советским военнослужащим... За чтение в храмах на оккупированных территориях послания митрополита Сергия, за помощь партизанам и бежавшим из немецкого плена советским солдатам были расстреляны многие священники», — сообщают «Очерки».
Подробно освещается известная встреча ночью 4 сентября 1943 года Сталина и Молотова с тремя остававшимися на тот момент на свободе митрополитами во главе с местоблюстителем митрополитом Сергием (Страгородским), полностью приводится официальная «Записка полковника госбезопасности Г. Г. Карпова о приеме И. В. Сталиным иерархов Русской православной церкви (РПЦ)». Начинается она по-своему замечательно: «Звонил в Патриархию начальник 4 отдела III управления НКВД по борьбе с церковно-сектантской контрреволюцией полковник Г. Г. Карпов после беседы со Сталиным и по его приказу». До 1960 года он будет затем оставаться председателем Комитета по делам Русской Православной Церкви при правительстве. А на встрече было принято несколько решений. После нее впервые появился титул патриарха Московского и всея Руси (а не России, как прежде), начали возвращаться из лагерей и ссылок священники и епископы, у Церкви появились журнал и поначалу одно, а вскоре — два учебных заведения; власти стали возвращать ей храмы и даже монастыри. Именно возрождение духовного образования сделало, по мнению Б. А. Филиппова, необратимым и процесс воссоздания Церкви.
«Очерки» характеризуют церковную политику после 1943 года как неровную, отмечая практически открытое сопротивление партийного и советского аппарата на местах новой сталинской политике по отношению к Церкви. Это выражалось в закрытии уже открытых храмов, препятствиях в создании новых приходов. Сам Сталин порядком охладел к РПЦ после того, как ему не удалось сделать Москву «православным Ватиканом», для чего хотели было собрать в Москве после войны на Собор глав всех поместных православных церквей. Тем не менее открытых массовых гонений он не возобновлял. Относительно спокойно, насколько это было возможно в то время, чувствовала себя Русская Православная Церковь и несколько лет после его смерти.
Где опорный институт
Автор уделяет не очень много внимания нелепым попыткам Н. С. Хрущева «показать по телевизору последнего попа» и связанным с ними преследованиям духовенства, приводя тем не менее подробную статистику закрытия храмов, которое продолжалось и после того, как в 1964 году явные гонения были прекращены. Он отмечает начавшееся в конце 1960-х религиозное возрождение в самом обществе и пишет: «Уже в начале 1970-х годов в Русскую Православную Церковь пришли обладающие светским высшим образованием новые священники, вокруг которых стали воссоздаваться православные общины». К началу 1980-х на 5000 священников таких было не более 250, но именно они «во многом определили духовный настрой православного общества к концу 1980-х».
Книга завершается интересным разбором политики Горбачева с точки зрения примеров удавшихся реформ в недемократическом обществе. Хотя финальный очерк выглядит не вполне связанным с основным материалом книги, он связан с ним методологически. Это анализ с непременной опорой на документ, помещенный в исторический контекст, с ненавязчивой, но считывающейся позицией автора и изложенный ясным языком. Пожалуй, перед нами пример книги, опровергающий мнение, будто все факты уже известны и их остается только интерпретировать. Нам предстоит узнавать и узнавать собственную историю.
А еще одна связка заключена в том, что к концу века страна, существовавшая в тот момент в границах прежней империи, вновь теряла опорный институт, на сей раз КПСС, и автор мимо этого обстоятельства не проходит. Итак, в начале века опорных институтов было три, ближе к концу — один, в самом конце… Этот период уже за пределами «Очерков» как книги исторической. Историк свое дело сделал, прочтем же его внимательно.
Филиппов Борис. Очерки по истории России. ХХ век. — 2-е изд., испр. — М.: Изд-во ПСТГУ, 2012. — 720 с.

Комментариев нет:

Отправить комментарий